Несколько разрозненных размышлений о теологии и освобождении

 

 

Написал Константин Чернец   

27.09.2009


Вера — это точка опоры для накопления богатства! Вера — это основание «чудес» и всех тех тайн, которые не могут быть открыты по правилам науки. Вера — единственное противоядие от неудачи! Вера — это «химический элемент», в соединении с молитвой устанавливающий прямую связь с Высшим Разумом.
Наполеон Хилл. «Думай и богатей»

Я не совсем понимаю, как можно такой огромный институт, как церковь, отделить от государства
А.Г. Лукашенко

Алексей Цветков в статье «Лекция по теологии освобождения» в 2002 году осторожно понадеялся на самозарождение в постсоветской среде чего-то похожего на эту замечательную латиноамериканскую полуересь. Странно, что надежда возникла не в социально-напряжённые и религиозно-экзальтированные 90-е, а в достаточно прохладной и прозрачной современности. Когда веры – изобилие, любовь колеблется около нуля, надежда – в сфере отрицательных величин.

Иисус – это то небо, которым дышит бедняк в неспокойной Южной Америке. Оно – земля, которую он обрабатывает; маис, который он ест. Естественные, хотя и трудные дары. Но в нашей экумене другая экономика. Это не натуральное хозяйство: вера здесь производится на централизованных мануфактурах и поступает в рыночный оборот. Тут другой уровень запросов. Потребители веры разборчивы, они ценят разнообразие и непрактичность. Свет Фаворский в большем фаворе, чем хлеб насущный.

Можно согласиться с Э. Мунье: «Комфортабельный атеизм и комфортабельная вера встречаются в одном болоте». Пожалуй. Но это будет болото комфортабельной, буржуазной религиозности. Болото — место жизнеобильное (потому и вонючее), атеизм в нём мгновенно сбраживается, створоживается в религиозность, более или менее рыхлую.

 


***

«…железо и медь — запоры твои; как дни твои, будет умножаться богатство твое» (Втор. 33:25).

Буржуазный атеизм? Такого фактически не существует. Можно было бы предположить, что – по формуле Де Сада-Достоевского – буржуа найдёт в безбожии освобождение от нравственного закона. «Если бога нет, то всё позволено» – гласит формула. Но, во-первых, буржуа вовсе не требуется дозволения на всё. Он готов довольствоваться двадцатью процентами прибыли. И диктатору нужно чуть-чуть: послушание и пушечное мясцо. Антропофагия, которою мечтательно стращал читателя Достоевский – пусть дозволена, но на что она сгодится?

Во-вторых, возможна не менее страшная максима (её явно никто не формулировал пока): «если бог есть, то всё позволено». Ведь вопрос ещё и в том, что это самое «всё» – позволенное, и какой – «бог»? Так, цареобразный владетельный бог позволяет всё богообразным царям и владетелям. Следует только быть в завете (союзе, деловом договоре или феодальной связке с богом) – и благодать действует через тебя непостижимыми путями. Кажется – делаешь мерзость, но зрящие вглубь усмотрят сквозь внешнюю неприглядность дел провиденциальные потроха.

Не хочет буржуа и другой мнимой выгоды атеизма – пресловутого антропоцентризма под соусом самообожествления. Будучи радикальным отрицанием человечности, капитал не терпит антропоцентризма. И самобожествление лишне – не придумано ещё достаточно мощной теодицеи, способной оправдать всё, что он натворил бы, став богом хоть на час.

Атеизм случался с буржуазией. Как истерика. Это когда отказываются платить неспособному выполнить свои обязанности полицмейстеру. Когда по-вольтеровски «выдумывать» божество уже нет времени, нужды и сил – пора действовать: хватать удачу за хвост или (и) спасаться. Такое случается в могучих революциях. Впрочем, стоит наметиться перспективе на устойчивость власти (и замирение бурливых низов) и буржуазный радикал восстанавливает отношения с Трансценденцией. Конвент отправляет на гильотину непримиримого «личного врага Христа» Анахарсиса Клоотса, Робеспьер читает проповедь о Высшем Существе. Вскорости Наполеон уже немудряще заключает конкордат с Ватиканом. Буржуа может противиться любому отчётливому представлению о божестве, но он ярый защитник веры.

Пока набожные буржуа не превзошли аристократов в размере богатств, во влиянии и, соответственно, в возможности совершать «добрые дела», протестантизм был их временным утешением. Впоследствии они оставили его мастеровым и фермерам. Религия, подпёртая контрфорсами вековых традиций, льстит нуворишу, как украшающее его гостиную канапе эпохи Людовика XVI. И пусть он выглядит среди тонкостей религиозной мистики как слон в посудной лавке, но ведь в ней он самый крупный клиент.

Как, например, хрестоматийный месье Тибо в романе дю Гара: «Что там ни говорите, а вот уж тридцать лет, как я посвящаю католическим заведениям все свое время, все свои силы, более того — львиную долю своих доходов. И все это для того, чтобы услышать из уст священника, друга своего, что я… что я не… признайтесь, что это несправедливо!» Из России вторит ему промышленник Маякин – горьковский типаж из «Фомы Гордеева»: «Кто больше всех о бедном печется? Купец! По грошику-копеечке собирает, сотни тысяч жертвует. Кто храмы воздвиг? Мы! Кто государству больше всех денег дает? Купцы!.. Господа! Только нам дело дорого ради самого дела, ради любви нашей к устройству жизни, только мы и любим порядок и жизнь! А кто про нас говорит – тот говорит… – он смачно выговорил похабное слово, – и больше ничего! Пускай! Дует ветер – шумит ветла, перестал – молчит ветла… И не выйдет из ветлы ни оглобли, ни метлы – бесполезное дерево! От бесполезности и шум… Что они, судьи наши, сделали, чем жизнь украсили? Нам это неизвестно… А наше дело налицо!»

Наличность… Знак статуса – только это может успокоить мятущуюся, наветреную душу буржуа. Замечательно это сочетание страха (капиталистическая деятельность замешана на злодеяниях, обмане), побуждающего к материальному питанию церковности, и ощущения правоты, из этого церковничества проистекающего. Сочетание взрывное. Его протуберанцы: задор, лихость, ухарство. Тот психологический тип, что ухвачен Торстейном Вебленом: «Идеальный денежный человек обнаруживает также любопытное сходство с преступником в одной из сопутствующих вариаций характера хищника. Очень часто преступник склонен к предрассудкам, он очень верит в удачу, судьбу, заклинания, предсказания, а также в предзнаменования и церемонию шаманства. Там, где складываются благоприятные обстоятельства, эта склонность, вероятно, будет выражаться в известном раболепно-набожном рвении и щепетильной до мелочей заботе о соблюдении обрядов благочестия; наверное, она может быть лучше охарактеризована как благочестивость, чем как религиозность». (Т. Веблен, Теория праздного класса)

Какая протестантская этика? Купцу нужен хвакт! Чтоб было конкретно, весомо, осязаемо. Деньги – товар – деньги. Пятиалтынный – сорокоуст – рай. Протестантская бестелесная церковность не убедительна настоящему крупному капиталовладельцу. Если бы православие уклонилось к некоему более «духовному» пониманию себя, оно вмиг растеряло бы прихожан-бандитов и бизнесменов. Как их теряет реформированная римская церковь. Так, преуспевающие дельцы в традиционно католической Латинской Америке перебегают к восторженному и осязаемо «благодатному» пятидесятничеству. Это объяснимо: они желают, чтобы на вклад (веру) причитались отдача, «данная нам в ощущениях».

Старушка-процентщица Достоевского как и Иудушка Головлёв Щедрина верили, что бог посылает им – по неизреченной своей милости – денежку как избранникам. И эти деньги, вырванные с кровью – как ногти – из трудовых людей, назначались на посмертное обслуживание душ «жертвователей» в монастыри: чем жирнее жертва, тем надёжнее обеспечено загробное блаженство. После смерти отписать имущество святой обители – предусмотрительнейшее доверение капитала специалистам. С осторожным одобрением об этом упоминает и рафинированный Флоренский в «Столпе…»: лавочник «…понавешал у себя множество лампад, икон, крестов и всякой святыни. Когда же какой-то «интеллигент» стал по поводу этого высказывать свой скептицизм, то лавочник выразился так: «Э, барин! Мне все это пятьдесят рублей стоит в год, — прямо ничто для меня. А ну, как пойдет в дело!» Это ложь – но ложь справная и убеждающая своею – почти физической – массивностью. Масса, духовный золотистый жир очень ощущается и в прелестном «Лете Господнем» Ивана Шмелёва, где гениально писан облик… нет – лик! – светозарного набожного купца. Патриархальный замоскворецкий купец Шмелёва огромно мил, как июльская, налитая сливочной желтизною луна – и с непроявленной чёрной спиной.

***

«Когда будет судиться, да выйдет виновным, и молитва его да будет в грех; да будут дни его кратки, и достоинство его да возьмет другой» (Пс. 108:7-8)

Что в таком болоте поделатать социальному революционеру-теисту? Допустим, он займётся пробуждением и согреванием бога в людях. Почувствуют они его и… тем довольствуются. Ведь это уже большое усилие – вера. За это одно, хочется думать, рай положен.

И пополнят стадо паству местного прихода. С иконами Николая 2.0 на стенах и черносотенной пачкотнёй в свечных лавках. Персть к персти…

Теолог освобождения и теолог порабощения возделывают одну и ту же ниву. Но у второго семена куда всходчивее.

Критики теологии освобождения не без удовлетворения отмечают, что в местах её традиционного доминирования соскучившиеся (от этическо-политических требований, по мистическим лакомствам, и просто по утешениям) прихожане переходят в нео-протестантизм. «…Теперь широко признаётся, что теология освобождения упустила эмоциональное, личностное содержание, что большинство людей ищут в религии. Попросту говоря, теологи освобождения проповедовали спасение посредством социльного изменения — подразумевая, в действительности, социализм в той или иной форме. А нео-протестанты (evangelicals) проповедуют индивидуальное спасение посредством индивидуального изменения».(John Marcom Jr., «The Fire Down South,» Forbes, 15 Oct. 1990, 66-67.) Так теология освобождения не удовлетворила рыночному спросу. Спрос был на эмоциональненькое, нутряное а не на то, чтобы самим усилиться и интериоризировать общезначимое, социальное. Революционное богословие в протянутую руку положило… меч вместо опиума. Рука отдёрнулась, меч валяется ненужный.

В постсоветской интеллектуальной среде с ролью поставщика религиозных эмоций и индивидуальных ощущений спасения вполне справляются традиционалистские деноминации.

Один из лучших современных православных библеистов предсказуемо пишет: «Проникая в смысл проповеди Иисуса Христа, мы видим, что ею движет не старая как мир, поверхностная и тривиальная социально-экономическая критика богатства, но новая благая весть о приблизившемся Царствии Божием». <…> «Осуждение «богатых» касается всех и каждого, ибо все хотят сами себя обезопасить, обеспечить себе жизнь.» (И. Ивлиев. Евангельская этика) То, что «касается всех и каждого» в итоге повисает в пустоте беспредметности, не касаясь никого. При проникновении в смысл проповеди Иисуса с этого боку, конечно, вместо «старой как мир, поверхностной и тривиальной» жажды общей правды мистически изощрённому взору предстаёт новое, глубокое и, главное, оригинальное оправдание status quo классового социума. И тогда не удивляет мнение богослова похлипче: «Православие есть наиболее искреннее и глубокое выражение Христианства и Православие отнюдь не чуждо идее частной собственности, а наиболее глубоко и своеобразно выражает ее». (Приходько Д.Н. Духовные основания частной собственности в представлениях И. А. Ильина // Христианское Чтение. 1994, № 9. C.91-94).

Любую бунтарскую фразу Иисуса богоболтуны посыплют пригоршней успокоительных цитат, нащипанных из апостольских посланий. На одно слово Евангелия – пуд толкований святых отец. Если вы противитесь государству из-за отвращения к насилию, вас взбодрят лекциями о «благоверных царях» и «христолюбивом воинстве», если вы готовы не остановиться перед вооружённым сопротивлением капиталу – с вас взыщут другую, небитую щёку и бревно из вашего глаза. «И налетели птицы…»

«Когда христиане вольются в социальную революцию, она станет непобедимой» – вроде бы говорил Че. Может быть и правильно говорил. Но тогда следовало огласить весь список: когда… христиане и мусульмане, программисты и пиротехники, дзэн-буддисты и хирурги, психологи и педагоги вольются в социальную революцию, тогда да, она станет неминуемой, непобедимой… ненужной — ибо это будет уже результатом её безраздельной гегемонии. Поэтому, слова Че допускают ещё один вариант трактовки – иронический. Вроде:
«если уж и христиане вольются в революцию, значит она поистине непобедима» в смысле народных поговорок о летящих свиньях и свистящем раке.

***

«…ты увидишь Меня сзади, а лице Мое не будет видимо». (Исх. 33:23)

Что ж… вот, возможно, феномен и тайна Жана Мелье.

Скромный сельский попик. Требы, обряды… Крестьяне причащаются, умирают и венчаются, кюре защищает их от чрезмерной алчности местного сеньора. В блуде не замечен, сребролюбием не страдал, скромный, добросердечный – зачем ему атеизм?

Высшие классы были практическими атеистами (если только его величество бог не обладал свойствами сатаны) – по де Саду, но этот деликатес был заказан черни. Вольтер: «Публика, на которую следует действовать, — это меньшинство, более обеспеченное, более полированное. Толпа безрассудна. Для сволочи, для черни нужны глупое небо и глупая земля. Чернь для разума не создана: масса — это быки, которым нужно ярмо, погонщик и корм». Деистскому богу как и конституционному монарху следовало иметь два лица: философическим – улыбаться просвещённым классам, и свирепым, зверским – стращать копошащихся внизу смердов.

Отец Жан не хотел глупого неба, а умное… умное должно быть слишком циничным. Вольтером на облаках. Жан Мелье стал атеистом освобождения.

Почему он всю жизнь молчал? Да, он превыше всего ценил спокойствие и тихое счастье – такого он желал всем – и своим прихожанам прежде всего. Священником стал ради спокойствия отца, оставался им всю жизнь – ради спокойствия паствы. Но ведь сам-то он спокоен не был: терзался, совершая (бессмысленные, по его убеждению) таинства; едва сдерживался, произнося (беспредметную, как ему представлялось) проповедь. Горьконько ему приходилось – одному в такой своей душе, жить не хотелось от наглости хищных людей. Вместе с ними, он не любил и себя и – искупая, наверно, осторожность проведённой жизни – сулил себе страшное «ничто» за гробовой доской. Но он прожил целиком, сколько смог по здоровью – мирно и благостно – чтобы доказать: и без религии есть смысл, может быть счастье и мир в душе, искреннее добродеяние без оглядки… Как в цитате, которую он привёл в пространном подзаголовке к своему «Завещанию»: «…для свидетельства перед ними и язычниками» (Мф. 10:18). В Евангелии этими словами Иисуса завершается совсем тревожное предупреждение: «Остерегайтесь же людей: ибо они будут отдавать вас в судилища и в синагогах своих будут бить вас, и поведут вас к правителям и царям за Меня…»

Священник-вольнодумец, который ни в грош не ставит Символ веры, для XVIII века – не диковинка. Мелье отличает только особенная, предсмертная смелость, и свобода от цинизма. То, что привычного крестьянскому глазу бога не существует (в просвещённой аристократическими и буржуазными просветителями вселенной), что его можно выносить за скобки – это тогдашняя банальность. Всё отрицало наличие бога в мире: напудренные парики, чулки и фижмы, каблуки и манжеты, кружева, кружева, кружева… Не могут в одной вселенной сосуществовать такие кружева и бог. Деистический бог оставался за порогом салона, как невзыскательный сговорчивый сторож, не допускающий внутрь чернь.

Мелье отпускает сторожа, чтобы лишить дворцы охраны. Он повторяет все просвещенческие банальности (не все из них банальны в нынешние времена), но, без смягчающего облака кружевов они становятся тверды и опасно остроугольны. Его отвращение к самому себе и жалость не к себе – это немалая сила.

Он придумал очень точное именование для тех, кого опровергал: «богопоклонники». Не только с точки зрения атеиста верное словечко. Ведь история омерщвлённых религий (нынешних вариантов традиционалистского монотеизма прежде всего) представляется переходом от живого общения к поклонению. Любое поклонение есть идолопоклонство, потому что невозможно без предмета. Превознесённого за облака, но – предмета.

Всё-таки сердцевина атеистического христианства (да простит мне читатель с хорошим вкусом такой избитый оксюморон!) кюре Мелье не в его антитеологии. Но в практических выводах, которые делались напрямую из живого опыта, а атеизмом только облекались как синайское богоявление – облаком.

Бога нет – а значит более не позволено безнаказанно терзать бедного, угнетать низшего, убивать беззащитного. Парадокс? Не больший, чем вся история отчуждённых человеческих обществ. Представьте, если б кто-нибудь (лучше всего – председатель комъячейки на заводе) прямо среди СССР 30-х в предсмертном письме товарищам расписал с математически убедительными доказательствами, что Сталин – не всеведущ и не любит их, что он вообще по сути – ничто. За репрессиями и раскулачиванием больше не стоит всепроникающая мудрость вождя, ничто нельзя оправдать ссылкой на его безошибочное решение.

В атеистическом дискурсе вселенная гильотинирована (история способна не только на шутки но и на каламбуры: преемником Мелье в его приходе стал аббат по фамилии Гильотен), и по своему прав Лосев, живописуя материалистическую вселенную как безглазое мёртвое чудище. Материя даже уже не «улыбается своим поэтически-чувственным блеском всему человеку» (Маркс), а безнадёжно зияет. Если она и есть такова? То всё, что есть тёплого, светлого, божественного для человека – это другой человек, другой. Он же и суд, и ад (– «это другие»). Но и царство небесное. В «Кроткой» Достоевского безбожный мучитель и мученик рыдает о том же, что даже самое огромное и горячее – солнце – только мертвец, а один лишь человек может обрадовать, насытить сердце человека.

***

«Я сказал: буду я наблюдать за путями моими, чтобы не согрешать мне языком моим; буду обуздывать уста мои, доколе нечестивый предо мною. Я был нем и безгласен, и молчал даже о добром; и скорбь моя подвиглась». (Пс. 38:2-3)

Христианская совесть требует помощи угнетённому – и, если быть совестливым до конца, – то даже ценой повреждения всей структуры угнетения, включая и живые её элементы. Но случилось такое время и место, что исполнять её требования можно только вне слов веры. Те, кто говорят слова «Господи, Господи» как никогда далеки от тех, кто творит.

И что ж тогда? Молчаливая деятельность. Вместо богословия – богомолчание. Богомолчание освобождения! Пока «нечестивый» – авторитарный теист оказывается на шаг впереди – «передо мною» – апофатическая теология оказывается единственно чистой. Это дело Мелье… наоборот. Открытая враждебность ко всем внешним проявлениям господствующих типов религиозности, при молчаливой внутренней мотивировке, укоренённой в керигме Иисуса.

Вдруг, гадаю, Мелье ещё слоистее, чем предстал после смерти в своём «Завещании»? Вдруг он счёл своим христианским долгом проповедать духовным чадам беспримесный атеизм (или последовательную апофатику) – как единственное средство спасти сердцевину керигмы – пусть потом, пусть – потомками? Поди доведайся сейчас…

http://czerniec.livejournal.com/

Коментувати



Читайте також

Це майданчик, де розміщуються матеріали, які стосуються самореалізації людини, проблематики Суспільного Договору, принципів співволодіння та співуправління, Конституанти та творенню Республіки.

Ми у соцмережах

Напишіть нам

Контакти



Фото

Copyright 2012 ПОЛІТИКА+ © Адміністрація сайту не несе відповідальності за зміст матеріалів, розміщених користувачами.