Гегемония крупного капитала в Украине и России

Юрий Романенко, «Главред»

Несмотря на кажущиеся существенные внешние отличия, на самом деле в Украине и России установился одинаковый режим – гегемонии крупного капитала. http://www.glavred.info/archive/2008/05/13/102816-1.html

В этом есть как свои плюсы, так и минусы. «Главред» публикует окончание доклада Бориса Кагарлицкого «Особенности периферийного капитализма в Украине и России». Первая часть Вторая часть. «Борис Кагарлицкий: Кризис застал Россию врасплох»

Олег Верник: Скажите, вот для меня лично ситуация наличия некого социального спроса и отсутствие некого политического предложения, является совершенно очевидной, при этом Россия постоянно продуцирует некие квази-левые проекты. Например, «Справедливая Россия», при всем нашем скептическом отношении к этому технологическому проекту, за достаточно короткий срок, была раскручена до прохождения в Думу. Отсюда можно констатировать, что желание людей голосовать за нечто новое и нечто левое существует пускай даже в квази-вариантах.

Если мы говорим о подлинном, истинном, глубоком, основательном проекте, то каким образом мы продуцируем и формируем путь его формирования. Либо это некий фантом, умозрительно строим некий идеал, абсолют, и призываем критиковать КПРФ или «Справедливую Россию», но при этом альтернатива будет фантомом. Либо все-таки есть некий технологический путь, в социальном смысле, для формирования истинного левого проекта. Я думаю, что этот вопрос и для России, и для Украины абсолютно корректен.

Борис Кагарлицкий: Он корректен, но я думаю, что пути разные. Кстати, говоря, это не случайно, мы имеем немножко разные процессы. В Украине уже сегодня худо-бедно за пределами КПУ, СПУ, функционируют какие-то субъектные левые объединения. Будь то организация марксистов, или «Новые левые», которые обладают некой субъектностью. Да, они не играют на электоральном поле, но они существуют, не скажу что массовом сознании, но на определенном уровне массового сознания они существуют. На каком уровне это уже другой вопрос, потому что это явно не то массовое сознание, в котором действуют другие, более крупные акторы.

В России парадокс заключается еще в том, что даже такого уровня субъектности нет. При этом, в данном случае могу сослаться на конкретные разговоры с людьми из администрации президента, которые жалуются, что в российской политике вообще нет никакой субъектности. И в этом смысле ситуация не-субъектности российских левых наталкивается на аналогичную проблему не-субъектности КПРФ, не-субъектности «Справедливой России», и даже не субъектности «Единой России». Они не воспринимаются как политические субъекты, способны инициировать какие-то действия.

Единственным субъектом, который воспринимается как таковой, является администрация президента РФ, отдельные личности отдельных чиновников, связанных с этой администрацией. Причем, здесь у нас плюрализм есть – существует Медведев, Путин, Сурков, Кудрин, которые вот и есть политические субъекты. По этому поводу уже даже представители администрации начали говорить, что это вообще плохо, потому что система становится неуправляемой и крайне рискованной в случае кризиса. Потому что субъекты не институциональны, то есть, например человек заболел, или пришла в голову неприятная мысль, и так далее, и субъект пошел в разнос, и совершил какие-то неадекватные действия. Нужен какой-то институциональный субъект.

Отсюда знаменитая идея, циркулирующая в прессе, которая уже на протяжении нескольких месяцев меня очень умиляет, — переформатировать диск. То есть стереть всех и написать новых. Это показывает вам, какой уровень мышления у российской управленческой элиты.

Если же говорить не о административно-технологических мерах, то конечно в России существует специфический ресурс — это свободные профсоюзы. Они действительно заявили о себе, как о политической силе, они обладают некоторым четко сформулированным политическим заказом, в вопросах трудового кодекса, в вопросах законодательства и забастовках и так далее. Они обладают некоторой степенью массовости, потому что это не единицы, не десятки и не сотни людей, а десятки тысяч.

Проблема состоит в том, что свободные профсоюзы сами так сказать политической силой в России, не будут. Они могут оказаться, в лучшем случае в роли носителя, с которого стартует следующая ступень. Это позиция профсоюзных лидеров, но мой взгляд позиция здравая, они готовы поддержать запуск новой политической силы, но они не хотят сами ею становиться. Вот это, на самом деле требует, все-таки консолидации имеющейся среды, привлечения новых активистов, и выработки некой общей приемлемой для профсоюзов и приемлемой для левой среды идеологии.

В чем отличие с Украиной? В том что, что опять зеркальная картинка, уровень субъекта уже сейчас гораздо выше, с другой стороны, в украинской политике я не вижу вот такого носителя, который может быстро при нынешних условиях выпустить наверх какой-то политический фактор. Еще раз подчеркиваю, речь не идет о какой-то мощной силе.

Андрей Ермолаев: Альтернатива правящему классу, ваши партии можно переформатировать, потому что они являются фракциями правящего класса.

Борис Кагарлицкий: Тут возникает еще одна очень забавная вещь, дело в том, что одной из причин популярности профсоюзов является то, что они не входят в меню политики. То есть вплоть до того что, скажем, почему о забастовках в России очень много пишут, потому что профсоюзы в газетах, журналах и телевидении, входят в раздел общества. Соответственно значительная часть журналистов, которые не очень ситуацией в средствах массовой информации, из отделов политики ушли, но где-то им работать надо, так они пришли в отдел общество. И тут обнаружили, что есть некоторая сюжетность, а журналисту нужен сюжет для того, чтобы было о чем писать. Тут есть, о чем писать, так выяснилось что эта неконтролируемая сфера, она оказалась за пределами политики.

Юрий Романенко: Хорошо, спасибо, перейдем уже, пожалуй, к обсуждению. Первым будет Сергей Дацюк.

Сергей Дацюк: Я сразу попытаюсь отнестись к самим фундаментальным основаниям, и вопрос не в том, верю я в эти основания или не верю, я их просто попытаюсь изложить и укажу на их неадекватность.

Самый левый подход базируется на трех онтологемах, можно придумать и четыре и пять, но базовыми являются три.

Первая онтологема — противоречия между трудом и капиталом. Труд создает прибавочную стоимость, капитал ее не создает. Можно это трактовать в психологическом ключе, как отчуждение труда, а можно в экономическом, как отчуждение собственности от того, кто производит эту прибавочную стоимость. Однако, факт остается фактом, управленческий труд капитала не признается трудом. Тот факт, что за все конкурентные процессы, за все процессы кризисного характера, за все процессы перераспределения национальной общей прибавочной стоимости, расплачивается именно капитал, это во внимание не берется.

В этом смысле вторая онтологема — управленческая компетенция является таковой, что она может быть включена в дело коллективным образом, отсюда пролетариат либо через диктатуру пролетариата получает государство в свое управление и осуществляет свою волю, либо путем социал-демократического представительства в органах власти, осуществляет управленческую компетенцию.

Тут вообще у меня ряд претензий, что управленческая компетенция вообще может быть освоена, каким-то условно общим образованием под названием трудящийся класс, и что эта управленческая компетенция может быть реализована коллективным образом. Это два очень серьезных допущения, которые я, как человек непривыкший брать что-то на веру, не могу принять во внимание.

Третье допущение, третья онтологема, на которой базируется левая идея — это что экономический язык является наиболее адекватным языком системного анализа. Что политика — это концентрированная экономика, что все, что мы можем видеть в мире, так или иначе экономический подход, или экономические системные преобразования.

Вот такие три онтологемы левый идей, мне представляются наиболее неадекватными на сегодняшний день. Потому что, управленческие знания оказались необычайно усложнены, первая революция менеджеров, Юра нам про это рассказывал, вторая это революция консультантов, где определяющим уже становится не управленческая компетенция, а знания. Вопрос не в том, что ты управляешь, а что ты управляешь достаточно сложными рынками, которые уже являются не вполне экономическими, а в значительной степени знаковыми, виртуальными рынками, рынками, основанными на инфраструктурах, и что ты вообще не знаешь, как управлять, потому что ты каждый день перегружен. В этом смысле идет перераспределение прибавочной стоимости от менеджера к консультанту, мы пережили это все, и в этом смысле управленческая компетенция является не принадлежащей управленцам, она сегодня не принадлежит даже консультантам.

При этом, экономический язык, в том смысле, в котором его рассматривает Валлерстайн, я задавал вопрос ему 3-4 года назад, когда он приезжал сюда, скажите, а мир это одна система или много систем. Он ушел от ответа, на базовый онтологический вопрос. Он не дал ответа, почему? Потому что это тот вопрос, который взрывает изнутри экономический язык. Как только ты признаешь, что мир содержит много систем, тебе надо отдавать простой отчет в этой ситуации, и давать ответы на вопросы, а как эти системы соотносятся? К какой теории, где это? Это точно не марксизм, это точно не левая идея, потому что там одна система, экономическая, там один язык наиболее адекватный, экономический язык. Как только ты предъявляешь требования сказать, что мир это много систем, которые могут быть проинтерпретированы в нескольких связанных с друг другом.

В этом смысле, даже если есть спрос, а у некомпетентного большинства всегда есть спрос на упрощенческие проекты, а в России надо упрощенческий проект, даже если есть этот спрос и он будет реализован, то его реализация будет неадекватна этому сложному миру, который есть сегодня. Потому вопрос даже не в том, сможет ли реализоваться левый проект, а в том, что левый проект застыл даже не в 20-ом, а в 19-ом веке. Он не может адекватно ответить на эти три вызова, которые я сформулировал.

Андрей Ермолаев: Сергей, марксисты никогда не говорили, что обязательно левые проекты, левая партия реализует социализацию определения отчуждения, они говорили, что могут субъективно реализовать это как политику, но могут и не реализовать. Это будет происходить как некий объективно-стихийный процесс.

Сергей Дацюк: Так про это и говорю, что если есть какой-то проект, с достаточно сложным языком, где экономический один из пяти других языков и представители этого проекта приходят организовывают, тогда возникает вопрос, а зачем вы тогда называете левыми? Зачем нечто новое по сущности называть старыми словами. В этом смысле, как только вы начнете говорить со мной адекватной этой многосистемной мировой системе, языком, я тогда спрошу вас, ребята, а чего вы левые то? Вы не левые, то есть когда вы станете адекватными, вы перестанете быть левыми, а пока вы остаетесь левыми, вы неадекватны. Вот мой ответ.

Борис Кагарлицкий: Это очень любопытно, вопрос об адекватности, мы начинаем очень конкретно обсуждать, что происходит с российским капиталом, а какое это имеет отношение к тому всему, что было сказано?

Сергей Дацюк: Я бью по основанию.

Борис Кагарлицкий: Стремление бить всегда по основанию свидетельствует об отсутствии конкретного анализа, понимаете, дело в том, что правильность или неправильность анализа проявляется в том, насколько он конкретно работает. Можно сколько угодно дискутировать об основаниях, но это абсолютно пустая и бессмысленная дискуссия. Давайте говорить конкретно, работает или не работает. Давай обсуждать конкретные вещи. Если же говорить о конкретных моментах, то поймите что, очень все усложнилось, это свидетельство падкой системы.

Сергей Дацюк: Скажите, а есть ли капитализм?

Борис Кагарлицкий: Да есть, конечно, и мир один, мир — это единая система, более того никакой иной подход не позволит вам выявить то, что вы называете, разними системами. И то, что вы начинаете говорить о разных языках, на самом деле это лишь разные идеологемы, либо это попытка расчленить, разделить….

Сергей Дацюк: Инфраструктурных систем нет, виртуальной экономики нет.

Борис Кагарлицкий: Все есть.

Сергей Дацюк: Они вписываются в вашу систему?

Борис Кагарлицкий: Без проблем.

Юрий Буздуган: Я начну с того, что мы имеем два проекта перед собой, условно говоря, русский и украинский.

Сергей Дацюк: Два левых проекта или вообще государственных?

Юрий Буздуган: Два реализуемых проекта, левые пока тут не при чем, есть русский проект, есть украинский проект, все признают, что это два разных проекта.

Сергей Дацюк: Извини, конечно, но проектная традиция, является очень жестко фиксированной технической традицией, чтобы был проект должна быть зафиксирована позиция проектировщиков, наличие времени осуществления проекта, четкие критерии его реализации, достижения определенных целей. Предъяви мне все это. Даже путинского проекта нет, это не проектное мышление.

Юрий Буздуган: Хорошо, не будем употреблять слово проект, будем говорить, что есть украинский путь и русский путь. Осмысленные, стихийные они, это не имеет большого значения, все признают, что они вышли из одной точки, и все признают то, что они различны. Зеркальные они или не зеркальные, — это тоже вторично. Все мы являемся патриотами своей страны, каждому из нас больше нравится свой путь, и это естественно, по-другому и быть не может. Но если быть до конца откровенным, нам не нравится ни русский путь, ни украинский путь, нам не нравится Украина, в которой мы живем, да и русским тоже не очень нравится Россия, в которой они живут. Это нормально и это естественно, так и должно быть, если мы хотим улучшить те страны, в которых мы живем, сделать ситуацию лучше, так и должно быть. Но, в общем, встает целый ряд вопросов, первый вопрос о целях, то есть какие проблемы мы должны решать, потому что в странах возникают некие проблемы, а с моей точки зрения, решаются вообще другие проблемы.

Для меня как для левого, первая проблема, которая стала и в России и в Украине, это проблема уровня оплаты труда, или проблема распределения произведенного продукта. В 1937-ом году, я прошу прощения, многие это слышали от меня много раз, Кейнс получил нобелевскую премию и титул лорда, за то, что доказал, что оптимальная доля зарплаты ВВП составляет 60-80 процентов. Так оно где-то и есть в западных странах, у американцев 74 %, а в Украине в 1991-ом году было 59 %. В России, я думаю в зависимости от регионов, но тоже приблизительно где-то так, может быть немного меньше, в зависимости структуры экономики, то есть было близко к норме.

Сегодня по официальным данным, доля зарплаты ВВП в Украине, при правительстве Януковича, было 31.8 %, при правительстве Тимошенко 32.6 %. Принципиальной разницы нет, уровень распределения приблизительно в два раза ниже, чем должно было быть.

В России официальные данные говорят, что зарплата включает скрытую, то есть дается 45 %, но если возьмешь среднюю зарплату и умножишь на среднее количество занятых, на 12 месяцев, и на 1.37, это начисления на социальные фонды, то у меня получилось 28 %.

В абсолютных цифрах русские получают больше, а в относительных ситуация даже хуже. Отсюда перед русскими и украинскими левыми стоит одна и та же проблема. Уровень падения зарплат есть свидетельством неких системных процессов.

Поэтому, у меня есть высокое ожидание, что левые дадут новую альтернативу в этих условиях. Это первый тезис.

Тезис второй. Мало одной цели, нужна, картина мира. Понять что происходит, посему картина мира не только вот конкретно в нашей стране, в Украине или в России, а что происходит в мире, то есть корни этого глобального кризиса. Говорить, что корни лежат в финансовой сфере, слишком мелко как для такого сложного вызова.

Сергей Дацюк: Так я же сказал, мотивационный кризис. Я дал ответ на это вопрос.

Юрий Буздуган: Сергей, я не согласен с вашей системой координат, я не разделяю постулата про менеджеров и консультантов. Консалтинговые корпорации, это те же менеджеры. Это второе. И третье, в этих условиях нужна некая позитивная альтернатива, да есть кризис и это нормально. Человечество много раз проходило через кризисы, разной степени сложности, как говорили супруги Тоффлеры. Известен первый кризис, восьмое тысячелетие до нашей эры, второй кризис одна тысяча пятисотый год, вот, условно говоря, первая, вторая, сейчас идет третья волна. В чем суть? Концепция постиндустриализма Белла, увы, устарела, да он изначально ничего не закладывал, никаких смыслов. Он дал оболочку, а смыслов никаких не заложил. Я думаю, левые должны сосредоточиться и предложить свою альтернативу, только при этом условии они будут востребованы. Да и не только они, будет востребован любой, кто объяснит, что происходит и предложит, что делать в этих условиях. И никакие олигархи, никакая администрация президента в принципе не будет в состоянии переломать новую социальную силу, если кто-то предложит некую картину мира. Как невозможно победить христианство, как невозможно победить манифест коммунистической партии, они все равно живут, и будут жить, потому что это миф, идея, брошенная в массы. А сейчас я не вижу этих левых идей, и не только левых, вообще я сейчас идей не вижу, и это, наверное, главная проблема.

Юрий Романенко: Спасибо, Юрий, слово Андрею Ермолаеву.

Андрей Ермолаев: Спасибо. Во-первых, несколько комплиментов, я очень благодарен за эту встречу, я благодарный ваш читатель, наверное, я не все читал, но, тем не менее, ваши находки с административным рынком, периферийным капитализмом, я считаю это очень здорово и очень точно.

А вот на что хотелось бы откликнуться в обсуждениях:

Во-первых, сама постановка проблемы. Проблема качественного анализа современного состояния капитализма, потому что фиксация на кризисах, как на неких катастрофах, которые открывают черную дыру, это в традиции интеллектуалов, в действительности, как свидетельствует история, она никогда ничему не учит. Формационные переходы не происходят с понедельника на вторник. Кризис — это всегда некая форма преодоления противоречий в накопившейся системе при переходе в новое качественное состояние. Это означает, что, например, нынешний период мы должны рассматривать, на мой взгляд, как преодоление противоречий, возникшем в молодом глобальном капитализме. На самом деле, если исчислять его хронологическими рамками, то, наверное, ему то отроду 20-30 лет, как детенышу второй мировой революции. Кстати, белловские построения была первая рефлексия, на то, что привычный мир изменяется. Чем отличается глобальный капитализм от предшествующей эпохи, так называемой политики империализма?

Формируется новое транснациональное производственное разделение труда и тот мир, который мы имеем сейчас, с его «драконами», новыми индустриально-сырьевыми перифериями, они хоть и попадают под знакомую нам старую форму неравномерности развития, но эта неравномерность уклада целостного по себе. Это означает, что изменяется весь категориальный аппарат, который мы измеряли национальный капитализм и его внутреннее содержание. Кстати, изменяется содержание даже пролетариата, потому что в этом глобальном капитализме, эту социальную функцию с соответствующим отражением интереса несут в себе, может быть не национальные классы, а все-таки, новые сообщества. Поэтому я думаю, что имеет смысл рассматривать кризис, в который мы входим, как кризис молодого глобального капитализма, который теперь будет переустраивать мир, исходя из нового разделения труда.

Здесь есть три фактора, обусловивших этот кризис: это проблема нового разделения труда в производстве, с резким повышением уровня технологизации и повышением объема производства, с кризисом спроса и кризисом управления финансового капитала, который оказался неадекватен в своей управленческой функции. Как пример, бум инвестиционных фондов, так называемый финансовый мыльный пузырь, который переценил активы развивающихся стран, как результат началась полоса взрывов 1997-1998 гг.. Началась в странах Дальнего Востока, и охватила Россию, и сейчас зеркало этого кризиса это уже экономики развитых стран.

Совершенно с вами согласен в том, что реальные последствия пока очень сложно описать, потому мы можем говорить только о тенденциях. Скорее всего, будет политическое переустройства мира, будут изменяться центры роста, и, по всей видимости нас, ждет очень мощное перераспределение индустриальных островов, учитывая что нынешняя система, первичная система глобального капитализма, она показала свою неэффективность.

Согласен в оценке перспектив Китая, кстати, вот я уже коллегам рассказывал, что есть несколько интересных работ американских экономистов, которые пытались разобраться в этом китайском чуде и сравнивали его с Кореей. Там среди выводов, которые были сделаны, было такое наблюдение о низкой инновационной составляющей реинвестирования китайских компаний, которые свидетельствуют о том, что логика китайского капиталиста — это логика торговца, который, осваивая, покупая или идя на альянс с крупными западными корпорациями, фактически принимает и переходит на их технологический уклад и выступает в роли мануфактурщика.

Что касается выводов, на мой взгляд, проблема глобального капитализма сейчас ставит задачу выработки теории постглобализма. По моим наблюдениям был ряд попыток, определить новую капиталистическую систему, которая адекватна постимпериалистической фазе. Что касается украинского, российского эксперимента с капитализмом, так как мне кажется уже пора поставить точку в вопросе, из какого строя мы выходим.

Транзит от административного рынка в форме государственного капитализма с большим элементом теократического правления, к открытому рынку с гомогенными схожими механизмами управления, действительно соответствуют этой терминологии, и по большому счету никакого краха социализма с переходом в капиталистическую фазу не было. Это определенная политическая рефлексия и не более того. Социалистический эксперимент закончился в середине 20-х годов, как политика в условиях капиталистического хозяйствования.

Это крайне важно для понимания того, каковы возможны были реформации, и каковы были ресурсы каждой из систем, которые в условиях распада, включались уже на новых механизмах либерального открытого рынка, в глобальную систему. Будучи, по сути, капиталистическими системами с товарным производством, с наемной силой, со всем этим джентльменским набором. Так вот процесс, который переживает Украина, мне сложнее говорить о России, состоит в том, что здесь после попыток сформировать новый, конкурентный индустриальный капитализм. Фактически через помаранчевый переворот, через бум этого взорвавшегося среднего класса, который, получив свободу после 1998-го года, сформулировал запрос на упразднение политической и олигархической монополии на экономическую политику. Именно в этот момент был фактически запущен механизм реиндустриализации. Это на практике означает то, что те технологические уклады, освоение которых позволяло украинскому бизнес и политическому классу, формировать новое конкурентное преимущество Украины в глобальной конкуренции, были по большому счету свернуты. И я думаю, тут есть и субъективные элементы, т.н. элемент глобальной конкуренции. Например, незавидная судьба у высокотехнологических отраслей, которые сейчас допиливаются, доруливаются.

В реальности формируется пять сегментов, которые хорошо инкорпорируются в глобальной связи — это металлургический комплекс, который стал уже по сути автономным, и является предметом игры нескольких российский, украинских и западных корпораций, агропромышленный комплекс, где есть определенный элемент незавершенности в связи с проблемой собственности на землю. Третий сегмент — это инфраструктура в широком смысле, я этом случае имею в виду весь набор коммуникаций, от транспортных связей включая транзит. Четвертый – это, несомненно, емкий и очень прибыльный потребительский рынок, специфическая отрасль, которая сейчас организуется, потому что это не только торговые сети, это и обслуживающая промышленность, и сервисная связь, и потребительская финансовая поддержка. То есть это огромный сегмент, украинского рынка, который сейчас организуется, концентрируется и становится элементом глобальных связей и обмена. И пятый сегмент, может быть последний с высоким технологическим укладом, это энергетика, учитывая большой запрос на дополнительные экспортные объемы электроэнергии в направлении Евросоюза.

Вот эти пять сегментов, которые сейчас ставятся приоритетами для украинского бизнес класса, и вписываются в новые геостратегии и глобализации Украины как реформирующийся сегмент бывшей советской экономики. Причины украинской демократии лежат в этой же плоскости.

Фактически по всем этим сегментам есть проблемы «недоделенных» ресурсов, неоформленной собственности, потому что энергетика до сих пор полуказенная, вопрос земли не решен, большая часть инфраструктуры находится в госмонополии.

В этом смысле Украина вписывается в предлагаемый термин периферийного капитализма, потому что все эти пять отраслей, являются отраслями спутниками и не формируют какого-то прорывного импульса. Соответственно, образ капиталистического будущего Украины — это образ низкотехнологического посредника с сервисными отраслями. Ценовой сегмент, по всей видимости, который является сейчас у нас несущей конструкцией бюджета и сферой, где консолидируется наибольшее количество рабочей силы, угольная промышленность 160 тысяч шахтеров, если я не ошибаюсь, металлургия, там порядка 120 тысяч, по всей видимости, первая, кто станет транснациональной по структуре капитала.

Собственно она уже транснационализируется, мы об этом также говорили на «Главреде».

Подводя черту по поводу левых проектов и левых интеллектуалов, конечно же, можно сколько угодно спорить какую правильную партию придумать, проблема мне кажется, состоит в том, что в украинском случае, активных социальных субъектов, формулирующих запрос на левый проект как на политику, пока отсутствует.

Во-первых, тут сказываются специфическая и демографическая тема, а если говорить о прогнозах демографов, то в ближайшие 20-30 лет Украина будет бесконечно старой нацией. Учитывая давление глобального кризиса и возможные эмиграционные кривые, в случае если Украина станет привлекательной еще и для эмигрантов из азиатских стран, а в качестве форточек активной иммиграции, то есть иммиграции высококвалифицированной рабочей силы станут Польша и Россия, то это приведет еще и к маргинализации левой идеи. Потому что этот характер социального капитала ориентирован на такие вот манипулятивно-технологические проекты.

Юрий Буздуган: Если и произойдет, то реиндустриализация, о которой ты говоришь?

Андрей Ермолаев: Я пока говорю о контурах, поэтому, наверное, сейчас для левых интеллектуалов, которые поставили вопрос о том, что же искать, нужно на первое место поставить и дать интеллектуальный ответ и только на этой почве можно говорить о политическом проектировании. Попытка технологизировать сейчас текущие настроения, сталкивается с высоким уровнем мобильности правящего класса. Он очень быстро самую свежую оригинальную идею реализует в собственную фракцию, поэтому, мне кажется, что эта практика мало эффективна. Любая, даже самая умная политическая команда, идя сейчас в политику, очень быстро ставится рядоположной и проигрывает. Мне кажется, ответ может быть в организации, может быть на системном уровне, серьезной интеллектуальной работы по поиску места, задач, перспектив, молодых капитализмов в глобальной системе разделения труда, и может быть на этом основании, поиски тех несущих конструкций, на которых эти идеи можно базировать.

Юрий Романенко: Спасибо Андрею Ермолаеву, слово Виталию Кулику.

Виталий Кулик: После таких пессимистических выступлений опускаются руки и попытка прогнозировать или выстраивать левую политику вообще пропадает энтузиазм, но я все-таки попытаюсь. Мы много говорим сейчас о том что, я полностью согласен с товарищем Ермолаевым, в том, что у нас периферийный капитализм, а мы сопровождающее звено глобального капитализма.

Перспектива развития этого капитализма в периферийной Украине сами по себе интересные и непрогнозируемые. Можно видеть какие-то контуры, но сказать, как будет в действительности происходить в этой ситуации пока сложно. Важно заметить то, что кто бы не пришел к власти, оранжевые или синие или какие-то другие, если они не получат концентрированную власть, то они начнут реализовывать сценарий развития периферийного капитализма, внедрять все те ужасы, о которых мы сегодня говорим.

Хотелось бы вернуться к тому, что мы говорили, о некой виртуализации экономики, и о том, что надо искать новые языки. Пока что фактаж, который сейчас есть в Украине, указывает на то, что марксистские схемы, марксистские алгоритмы они вполне адекватны нашей украинской ситуации. У нас происходит виртуализация экономики. Да, у нас сокращается количество занятых в индустриальной сфере, но за счет чего? Например, ориентация есть «рабочая аристократия», а с другой узкоспециализированные рабочие профессии, связанные с усложнением технологических процессов. С другой стороны, резко увеличивается количественно чернорабочих, что связано с расширением зоны нерегламентированного труда. Фактически у нас до 75% в сервисе, обрабатывающей промышленности не регламентировано КЗОТ. Если говорить о виртуализации экономики, то там наблюдается постоянная текучесть кадров, во-вторых, происходит снижение задействованных в этой сфере людей.

В то же время, когда мы говорим о перспективах развития Украины, то можно согласиться с Борисом Кагарлицким, что, может быть, по форме мы отличаемся, но по сути процессов Украина повторяет российский путь.

Андрей Верник: Согласитесь, что, наверное, очень опасно с методологической точки зрения выдавать свои собственные рефлексии за некие аксиомы, тут полемика, может быть, была горячей, но как по мне не совсем продуктивной. Если марксизм есть некий упрощенческий проект, то критики марксизма — это гиперупрощенцы. Если уж говорить об усложнении капитализма в двадцатом веке, начиная от системной управляемости со стороны тотального правящего класса, а тут еще мелькала мысль о революции менеджеров, ну, а кто написал книгу «революция менеджеров», которая вызвала бум буржуазной социологии? Написал ее марксист Бернхем. То есть, те же марксисты актуализировали эти вещи и проблематика снятия прибавочной стоимости, сколько посредников и как технологически она снимается. Если в эпоху классического капитализма середины 19-го века в отношения труда и капитала были баш на баш, то в условиях глобализированного капитализма количество посредников, форм и методов снятия прибавочной стоимости сильно усложняются. Формационно капитализм сохраняется, но в несколько иных проявлениях, сохраняя при этом свои базовые характеристики.

Вот очень короткая иллюстрация, тут говорилось о новом языке, о попытке поиска нового языка, вы знаете, на самом деле тут такая дедукция вредна. Вот я сейчас микросоциологией вдруг начал заниматься, я сам юрист и изучаю касту киевских юристов. Я помню на уровне лексического набора, вот тот уровень когда выходили студенты, выпускники юридического факультета имени Шевченко, мои одногодки, с тем мусором в голове образца 1993 года, и та лексика, на которой они сейчас общаются между собой. Почитайте форумы системных администраторов, топ менеджментов, киевских юристов, где они между собой общаются, какой у них язык. Когда они пишут, извините, что «буржуи задолбали», они возвращаются к классическому марксистскому языку, «буржуи и наемный труд» и т.д. Происходит пролетаризация на уровне психологии, на уровне сознания у юриста, а это высший эшелон среднего класса.

Когда мы говорим, вот коллега говорил, об экономическом варианте детерминизма, где у Маркса, только язык экономики, ну вероятно он полное собрание не осилил. Маркс много о чем говорил, стихи даже писал. Естественно, что для марксизма значимость такой категории как свобода, освобождение, абсолютно не экономическая категория, есть экономический аспект освобождения наемного труда. Но ведь категория освобождения от всех реформ репрессии, от всех внешних факторов ограничивающих самореализацию имеет огромное количество смысловых пластов и не только экономических. Когда Энгельс аккуратно говорил об угрозе упрощения марксизма до примитивного вульгарного экономического детерминизма, то, вероятно, что-то он еще тогда, в конце 19-го века увидел эту угрозу. Мы, безусловно, не должны поддаваться этим спекуляциям.

По мелкой буржуазии последняя ремарка. Вы знаете, мелкая буржуазия входит в жесткое противостояние с сетевыми транснациональными корпорациями и рыночными самоорганизациями. Это ярко видно на примере уничтожение рынков и формирование супермаркетов в локальных зонах. Появление супермаркета на какой-то квадрате города Киева, автоматически приводит к ликвидации стихийного рынка в этом же месте. А стихийный рынок, это не просто бабушка с семечками, это киоски, это мелкая буржуазия с наемными работниками, некоторое время они пытаются как-то держаться, снижают цены в борьбе с супермаркетом, но в результате сворачивают свой бизнес. Вот сейчас у меня противостояние на Житном рынке, где 350 арендаторов борются за выживание рынка, за свои рабочие места. Это вполне конкретное столкновение, более того эта самая мелкая буржуазия проявляет как для меня невиданные просто показатели, самоорганизации, сплоченности, казалось бы, еще Ленин упрекал мелкую буржуазию в самодостаточности и атомонизированности. Однако, их уровень сознания изменился, может быть этому способствала «советская школа», которая сформировала их коллективную психологию. У этих мелких буржуа есть понимание коллективизма, после того как через деиндустриализацию начала 90-х, они вынужденно оказались на рынке. Уровень социальных гарантий у них значительно хуже, чем у наемных работников, они не могут уйти в отпуск, они не могут уйти по больничному листу, они проигрывают в деньгах. Каждый день с них снимают арендную плату за торговое место, он не может себе позволить болеть в отличие от наемного рабочего. Это говорит, наверное, не о том, что мы должны отказаться от анализа наемного труда или пролетариата, или от некого базового социально-активного класса, исторической миссией которого является свержение системы капитала. Нужно искать варианты взаимодействия различных секторов рабочего класса, начиная от топ менеджеров, юристов и кончая пролетаризированными мелкими буржуа. Хотя бы в силу того, что с точки зрения их противостояния этому буржуазному государству, они оказываются по одну сторону баррикад с классическими пролетариями.

Вероятно нам левым активистам, необходимо налаживать эти коммуникации потенциально протестных антисистемных групп, именно для того чтобы наш левый проект не был умозрительным, а имел жесткую вязку с конкретным социальным бытием.

Юрий Романенко: Спасибо, Олег, мы, наверное, будет уже заканчивать, я также скажу несколько слов.

Конечно, очень интересно послушать взгляд с российской стороны. На «Главреде» мы постоянно проводим заседания по актуальным проблемам, так вот, в том, что касается оценки суперкризиса, то, пожалуй, у нас они достаточно сильно сходятся, как в плане предпосылок, так и последствий для Украины и России. Поэтому, было интересно еще раз убедиться в том, что хотя мы и находимся в разных странах, но понимание исторического момента у нас одинаковое.

Второе, относительно различия или зеркальности, о которой вы говорили. Здесь присоединюсь к мнению Виталика Кулика, о том, что не так уж мы сильно отличаемся.

Борис Кагарлицкий: Зеркальность как раз свидетельствует о схожести, точно так же как и различия. Поскольку сама зеркальность свидетельствует о том, что что-то есть общее, да?

Юрий Романенко: Да, мне кажется, что мы очень похожи и в Украине, и в России доминирует крупный капитал, который, в общем-то и определяет государственную политику. Что в Украине отличается по структуре, так это несколько иной средний класс, вот эта мелкая и средняя буржуазия, которая имеет значительный протестный потенциал. Когда Кагарлицкий рассказывал о структуре среднего класса в России, то мне вспомнился такой бытовой пример. У меня знакомый встречался в Западной Сибири с большим олигархом. Они гуляли по городу, такой себе благополучный нефтяной городок и вот представьте — вечер, пустынная улица и ужасно холодно. Олигарх этот предложил выпить для «обогрева» и они пошли к одиноко стоящему ларьку. Подойдя, олигарх три раза постучав в стекло, после этого без слов и лишних вопросов оттуда высунулась рука с бутылкой водки, тремя стаканами, без слов разлила им спиртное и также без слов запряталась обратно.

То есть, вот этот уровень проникновения крупного капитала даже в мелкую розницу для Украины пока что даже немыслим. В этом плане мы, конечно, отличаемся.

Олег Верник правильно обозначил, что мы только находимся на этапе обострения отношений между мелкой буржуазией и крупным капиталом. Наши «периферийные капиталисты» оказывается объективно оказываются очень тяжелых условиях. С одной стороны, украинский крупный капитал зажимают на внешних рынках, там усиливается конкуренция, плюс в связи с суперкризисом возникает угроза падения цен на сырье и полуфабрикаты, которые поставляет Украина на глобальный рынок. Это грозит обострением ситуации внутри Украины, поскольку резко уменьшится поток денег, которые поступают в страну со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Соответственно произойдет люмпенизация прослойки «офисного планктон», который составляет значительную часть среднего класса в России и в Украине. Он будет сжиматься, поскольку в условиях кризиса объективно не нужен. Поэтому я убежден, что вот этот вот ваш пессимистический прогноз на ближайшие 20 месяцев, получит конкретное радикальное продолжение в Украине. Именно средний класс будет проводником радикализации ситуации и «впрыгивание» в это» революционное окно возможностей», как вы сказали в самом начале. Именно здесь возникает ситуация когда в Украине можно будет попытаться переформатировать ситуацию. Конечно же, к ней надо готовиться, прежде всего, в плане идеологической проработки, поскольку, я абсолютно согласен с Ермолаевым и остальными выступающими, которые говорят о том, что время чисто технологического подхода уже прошло. В новых, кризисных условиях имеет шанс та ответственная политическая сила, которая будет способна объяснить что происходит, кто виноват и как выйти из кризисной ситуации.

На этом, пожалуй, будем заканчивать, всем спасибо за дискуссию.

Коментувати



Читайте також

Це майданчик, де розміщуються матеріали, які стосуються самореалізації людини, проблематики Суспільного Договору, принципів співволодіння та співуправління, Конституанти та творенню Республіки.

Ми у соцмережах

Напишіть нам

Контакти



Фото

Copyright 2012 ПОЛІТИКА+ © Адміністрація сайту не несе відповідальності за зміст матеріалів, розміщених користувачами.